|
XVII век, завершивший Московский период истории русского православия,
сконцентрировал в себе последствия тех кризисов, которые русские православные
пережили, так и не разрешив их до конца в духе Евангелия. Это, во-первых,
Ферраро-Флорентийская и затем Брест-Литовская унии. Унии должны были быть
отвергнуты Православием, потому что их инициаторы действовали совсем не
в согласии с волей Божией, без любви Христовой, а исходя из своих церковно-политических
интересов. Но в ходе борьбы глубокое отчуждение от западных исповеданий,
а то и ненависть к ним, стали каким-то повседневным фоном церковной жизни,
что не обошлось также без отчуждения от православных церквей Востока.
Борьба за истину и свободу православия заглушила голос боли от греха разделения
Церквей. Забыты были слова Христовы: "Да будут все едино" (Ин
17.21) и "Да любите друг друга" (Ин 13.34). В Москве стали подозревать
в ересях не только западных христиан, но и своих же православных собратьев
в других странах и в самой России. И чуть ли не всякая попытка что-то
сделать для оздоровления церковной жизни встречала агрессивную реакцию,
прикрываемую лозунгами борьбы за чистоту Православия. Но духовной чистоты
в этой борьбе не было - об этом свидетельствует амбициозное религиозно-политическое
намерение сделать Москву "Третьим Римом", тем идолом, ради утверждения
которого приносились в жертву жизни фанатически упорствовавших старообрядцев.
"Никониане" и "старообрядцы" забыли, что "Третий
Рим" в своем нешовинистическом смысле означал православную монархию,
просвещенную активную веру и зрелую церковность с вселенской миссией.
Во-вторых, это кризис, вызванный разгромом "стяжателями" "нестяжателей",
который был спровоцирован разгромом "жидовствующих". На Руси
никогда раньше не было подобных инквизиционных по духу расправ с изменниками
веры, и "нестяжатели" справедливо указывали "стяжателям",
что каратели изменили Евангелию. В результате они сами угодили под репрессии.
"Нестяжатели" были лучшими наследниками традиции преп. Сергия
Радонежского, которую фактически прервали победившие гонители. Восстановление
ее происходило с большим трудом. "Осифляне" справедливо настаивали,
что устав и строгое послушание церковной и царской власти являются неплохим
средством остановить разгул деморализации. Но многие из них забывали,
что первично послушание Богу, без воспитания которого внешнее послушание
не перерождает сердца, а это означает, что человек, долгие годы тихий
и уставно покорный, может в случае снятия или ослабления внешнего контроля
дойти до озверения.
 В-третьих,
о. Георгий Флоровский отнес к этому времени измену византийскому духовному
наследию, совершенную во имя национального самосознания Руси, а суть этого
наследия - жизнь по Евангелию в данных культурно-исторических условиях.
Здесь общая тенденция Стоглава и после него, которую только усугубил демонизированный
нрав Ивана. Такие вещи без расплат не остаются. Террор Ивана Грозного,
царя, положившего хорошее начало своему правлению, загубил сделанное не
только им самим, но и раньше Макарием и другими. Опустошение страны, зверские
казни, убийство свидетелей веры среди лучших из иерархов деморализовали
народ, ослабили Церковь и переполнили чашу грехов русской земли. Смута
- время мятежей, предательств, погромов, разбоя, оккупации, попыток покончить
с православием и массовых жертв, на фоне которых навсегда памятен подвиг
патр. Гермогена, архим. Дионисия, Минина, Пожарского и всех, кто боролся
за свободу и правду.
В-четвертых, старообрядческий раскол, вызванный реформистским насилием
"тишайшего" государя Алексея и патр. Никона. Дело Никона по
замыслу и целям совсем не было черным, оно было вызвано реальной нуждой,
но его исполнение стало кровавым. Самые мужественные, сильные и непримиримые
из русских характеров, вдохновленные темным фанатическим энтузиазмом,
уходили в раскол, где их ждала сектантская деградация, как ждала победителей
моральная деградация. Страх перед реформами с тех пор сопровождает Церковь
и поныне. Реформы могли адекватно ответить на вызов Запада. Однако в результате
амбиций и церковной безответственности патр. Никона и государя Алексея
Михайловича Церковь пришла обессиленной ко времени принудительной вестернизации
России, которую предпринял Петр I своей жестокой, циничной и безжалостной
рукой. Дело митр. Макария, дело единения сильного и церковно ответственного
государя с достойными иерархами, было еще раз загублено, неведомо на сколько,
если не навсегда. Глубоко травмированное русское православие ушло в себя,
в сторону от путей истории, утратило жизненную инициативу в вопросах социальных,
политических и культурных, вошло в состояние перманентной и долгой обороны
по отношению ко всяким попыткам его изменить.
В-пятых, несмотря на все это, святость на Руси вовсе не умирала. Но характерен
отход многих подвижников во второй половине периода вдаль "на периферию"
расширявшейся территории или "на периферию" церковной организации.
Прот. Александр Шмеман писал: "Это эпоха северных подвижников, в
борьбе с дикой и немилостивой природой обретавших внутреннюю свободу -
свв. Александр Свирский, Константин Комельский, Макарий Калязинский, Савватий,
Зосима, Герман Соловецкий, Антоний Сийский, Нил Столбенский. Этот список
можно было бы продолжить. Святость не оскудевает, "Святая Русь"
продолжает расти параллельно с Русью "великодержавной". Только
смешивать их не следует". Симптоматично при этом то, что при Никоне
из церковного обихода исчезла служба всем святым, в земле Российской просиявшим,
и лишь в ХХ в. ее восстановил свт. Афанасий (Сахаров), которого коммунисты
держали в лагерях, ссылках и тюрьмах более 30 лет (канонизирован в 2000
г.)
 Появился
новый, "страннический" тип благочестия, представители которого
не конфликтовали с сурово-уставной "официальной" Церковью, но
искали истину где-то в потаенных глубинах православия, в каком-то "полуподполье"
вне церковных структур. Структуры формировали бедных, забитых, невежественных
и духовно неопытных пастырей-"требоисполнителей", от которых
не ждали ничего сверх обряда - не ждали живого Слова Божия, яркого и убедительного
свидетельства жизни по Евангелию, духа подлинного православия, горячей
проповеди, нравственного примера и ответственного духовного руководства
для искателей Высшей правды. Последние стали обращать внимание на "старцев",
на тех монахов, кто подвижническим искусом обрел благодать и получил церковную
санкцию духовно окормлять других монахов.
"Старец" - это
иеромонах, которому поручают в монастыре исповедовать других монахов.
Это - сугубо внутримонастырская должность и работа. Но в условиях России
роль старцев начинала выходить за рамки их прямых функций, потому что
не было церковных общин, живущих полнокровной духовной жизнью, а приходское
духовенство было в основном не на высоте своих задач. Некоторые старцы
действительно становились живыми свидетелями присутствия Христова среди
людей, они умели примирять со Христом и духовно руководить. |
